Юрий Кузнецов
Как минимум
не хуже всех
«С этого момента уже я плачу»
К ресторанчику на Большой Морской Юрия привёз Ной Маркович – такое прозвище он дал своей инвалидной коляске, ведь она сделана в Израиле. В заведении, где назначена встреча, Юрий частый гость: администратор и официанты зовут нашего собеседника «господином Кузнецовым».

Его тёмно-синюю льняную рубашку украшает красный галстук, подобранный в тон щёгольским подтяжкам. Вообще Юрий больше любит уютные шарфики, но ради съёмки надел классический мужской аксессуар. Заметив нашу нерешительность перед началом интервью, «господин» берёт инициативу в свои руки:

– Да ладно, чего вы волнуетесь? Ну, давайте выпьем! С этого момента уже я плачу. «Клубничная Маргарита» – это ненапряжно, все останутся почти трезвыми или абсолютно трезвыми.

r
Перед нами уверенный в себе мужчина, с хорошим чувством юмора, да ещё и при любимом деле: Юрий восемь лет работает журналистом на телеканале «Санкт-Петербург». В характере этого человека уже не проявляется прошлое больного мальчика, которого, едва он появился на свет, оставили родители. Из-за его врождённого диагноза, ДЦП. Маме Юрия на тот момент было 38. Годы спустя он попытается разыскать её, но узнать удастся не много: мама несколько раз сменит фамилию и место жительства.

– А можно я задам вопрос? неожиданно выступает вперёд наш фотограф Маша.Какую фразу вам чаще всего говорили в жизни?

r
– В разные периоды разные фразы слышал. Когда-то: «Из тебя ничего не получится», потом: «У тебя может что-то получиться»… А что в детском доме было, я уже и не помню. Мне на сегодняшний день 54 года, между прочим! Но мои фотографии не совпадают с паспортными данными, это правда, – кокетливо улыбается Юрий Маше. – Некоторые моменты уже не так ярко вспоминаются: жизнь многое сгладила, почти всё. У меня стартовые возможности были ниже плинтуса. А сегодня я вполне состоявшийся тип.
– Вы выросли в детском доме…

– Причём для необучаемых. В детском доме в городе Павловск жили необучаемые дети.

– Как же случилось так, что вы стали обучаемым?

– А это и есть Случай, – довольно произносит Юрий.
Он берёт перечницу и солонку и моделирует с их помощью что-то из своего далёкого детства.
Вот так стояла детская кожная больница № 5. Как-то я заболел стригущим лишаем – лишь один я из сектора в 90 человек! Значит, нужно же было туда попасть! Форточка должна была открыться! А вот так располагалась моя будущая школа, в которой я чуть больше, чем через год, после болезни стал учиться. Врачи детской больницы позвонили в детдом: «Как же у вас могут такие дети находиться? Ему там делать нечего». И я попал в институт Турнера. Туда брали ребят для… не экспериментов, это не совсем правильно.

Знаете, когда заканчиваются научные изыскания, нужно попробовать новые методы лечения на практике. Для этого берут самого неперспективного: если не получится вылечить – не трагедия, а если получится – успех.

r
– А открывшаяся форточка – это вы что имеете в виду?
– Форточка – это возможности. Я увидел другую жизнь, попробовал другую еду. Первое моё пирожное было от кочегара дяди Васи. Я ещё подумал тогда: «Ка-а-ак же он грязными руками даёт мне пирожное!» А руки у него были чистые, просто не отмывались, потому что он – кочегар.
В институте Турнера я узнал,
что у кого-то есть родители,
кого-то любят,
очень любят. И учился бороться за внимание других людей, отнимать это внимание.
Это тоже навык, необходимый в жизни
В детском доме у меня прозвище было Прокурор Иваныч, потому что я всё время возмущался, всё время что-то отстаивал. А персонал как раз искал среди ребят, живущих в интернате, тех, на кого можно опереться, – голосом потише он добавляет: – Что вы! Это же чисто армейская система! Выискивается лидер, и ему делегируются некоторые права, чтобы он, этот пахан, поддерживал порядок. Но я не успел стать «паханом», ушёл. У тех, кто остался в интернате, конечно, сейчас ничего хорошего.
«Ты точно умеешь прощать»
Но и в детдоме, и в институте имени Турнера находились люди, которые, несмотря на врождённый приговор, в Юрия почему-то (он и сам недоумевает – почему) верили:
– Я только много позже узнал такое понятие, как значимый взрослый. Для меня значимым взрослым был мой школьный воспитатель Тамара Дмитриевна. Я мог задать ей любой вопрос вплоть до «У меня случился понос – что делать?» А в научном институте мне помогала Ирина Мерзоева – человек величайший. Сейчас таких нет. Она была очень невысокого роста. Вот это, – Юрий показывает ладонью в воздухе чуть повыше стола, – был весь её рост. Можете себе представить профессора вот с таким ростом? У неё была табуреточка в операционной, которую ей подставляли во время операций, чтобы она могла работать. Последний раз меня взяли на лечение в Турнера, когда я уже был переросток: Ирине Иосифовне хотелось сделать из Юры нормального человека. А я так боялся операции, что меня два года выловить не могли! Ну кто же хочет, чтобы ему делали больно?
– А как вы научились прощать, когда вас обижают?

– О! – Юрий поднимает брови и говорит гораздо тише. – Если ты простил своих родителей после того, как они тебя оставили, то ты точно умеешь прощать. А у меня к родителям претензий нет. Я их уже никогда не увижу. Мне ещё повезло: воспитательница подарила мне моё личное дело. Может быть, когда-нибудь предам его огню, устрою какой-нибудь шабаш…
Не ругайте телевидение
После окончания школы Юрию вновь пришлось вернуться в психоневрологический интернат, потому что «государство устроено так, что за тебя, пока ты не вырос, кто-то должен нести ответственность». И это было для Юрия почти трагедией:
Сейчас все ругают телевидение, но если бы тогда не было телевизора и нянечки не высаживали нас каре таким, полукругом, перед ним… «Международная панорама», «Камера смотрит»…
Да, ты не умел читать, но удивительная вещь – телевизор тебя формировал!
Поэтому я и мечтал работать на телевидении. Воспитан им процентов на 80. Каркас сознания построен именно им, а уже потом я в этот каркас всё складывал.
А самостоятельно жить вы как начали?

– Один из самых трудных моментов! Представьте: всё уже готово, квартира отремонтирована, мебель есть. Накануне приезжаю – начинаем мыть пол с приятелем, выливаем в бак воду – из ведра падает какой-то металлический предмет и разбивает вдребезги унитаз. Ну невозможно же жить без унитаза! Три месяца новый искали. Потом были какие-то проблемы с раковиной… И вот я опять еду с работы не домой, а в интернат.


После выпуска я получил профессию бухгалтера в училище управления соцобеспечением. Уже почти никого нет в живых из тех, с кем начинал работать. Мне было 23 года, самый зелёный...

А как вы журналистикой-то стали заниматься?

– А-а-а! – Юрий потирает руки: видно, что этого вопроса он ждал и рад ему. – Сейчас начнётся немного саркастический рассказ, отнеситесь к нему с иронией.
Когда в 1988 году я выходил из ПНИ, это было событие. Тогда на моём пути встретилась Галя Артёменко и ещё несколько журналистов, которые писали обо мне хорошие вещи. Я этому не сопротивлялся. Потом мне посчастливилось познакомиться с режиссёром ленинградского телевидения Владимиром Соловьёвым. Прекра-а-аснейший режиссёр, который просто кормил моё эго: он мне показывал, как работает телевидение, приглашал к себе в аппаратную.
Ещё у меня появился замечательный друг Равиля Морозова. Создали с ней общественную организацию «Мы-вместе». Тогда никто не умел рассказывать о людях с инвалидностью, и мы решили создать городскую социально-политическую газету об инвалидах. Мы собирались кусаться! Да!

Газета выходила 10 лет: у неё был ритм – пять выпусков в год, 3 000 экземпляров. Мы с Равилей подключили к работе своих друзей, но газету в итоге пришлось приостановить. Во многом из-за одной цитаты на постере… О заботе государства об инвалидах… А сегодня прежнюю команду уже не собрать. С нами работала художник Марина. От звука её каблучиков… м-м-м…
Трудно было с первого
по четвёртый месяц,
но друзья меня хорошо поддерживали: на хлеб
и на развлечения хватало
Так вот, редакция боролась за будущее одного детского дома в Павловске. Я тогда трудился в госучреждении, и получалось, что я боролся против структуры, в одном из отделений которой работал. В конце концов начальник спросил меня, где хранится моя трудовая книжка. Я прекрасно понял, что это намёк: увольняйся по собственному желанию, – и послал заявление по факсу. Начались поиски новой работы. Все, кто её пообещали, помочь не смогли. Но у меня оставалась инвалидность I группы, и тогда это был мой ресурс.
В итоге помог председатель комитета по соцполитике. Человек благородный, один из немногих чиновников, о котором мне плохого сказать нечего. Я обратился к нему, а просить за себя, знаете, всегда очень тяжело. Тогда как раз открылся телеканал «Санкт-Петербург», и я попросил замолвить за меня слово, чтобы руководство канала выслушало меня хотя бы. И вот… вот опять во всём виноват Случай! Никакой закономерности! Работать я начал с 1 апреля, так что меня там до сих пор воспринимают как позитивную шутку: «Опять он пришёл и просит найти ему занятие!»
«"Из тебя ничего не получится!"
Да в смысле?»

Слушаю Юрия, а сама думаю: наверное, после строгой детдомовской дисциплины сложно было не пуститься во все тяжкие. Мир ведь кишмя кишит соблазнами.

– Всё было как у всех. И с алкоголем я тоже встретился. В России хоть осторожничай, хоть не осторожничай, мимо него не пройдёшь. Но мне повезло, я познакомился с одним товарищем, который был меня старше. У нас иногда случались вечеринки со светскими беседами на кухне. Он дал мне несколько понятий, которые впечатались в мою башку, как самая заезженная пластинка: первое – не пей один, второе – пей только на свои и третье – не пей с горя. Всё очень просто. На свои много не выпьешь, обид всегда бывает много, особенно в молодости, но мы же всё переживаем, всё проходит. И не пей один, даже если один живёшь.
Но есть некоторые моменты, которые ничто уже и не сгладит. Такие, как недополученная в детстве любовь. Понять и изучить её по книжкам невозможно. Детьми мы всё копируем, и эти повторяемые за взрослыми действия доводятся до автоматизма, до ощущений. То, что ты не скопировал тогда, во взрослом возрасте ты можешь понять, как это сделать, но до ощущений дойти уже сложно. У меня этого пазла нет – и это дырка. Она так и останется дыркой, – Юрий говорит задумчиво, моментами поджимая губы, и смотрит куда-то сквозь меня. – До 2004 года, пока я не снял фильм «Подорожник» и пока всё это не проговорил, я жил в системе координат доказательств. В фильме это минут 7-8, а вообще-то разговор занял 3 часа. Он раздел меня догола, а потом обнажил до костей.

Но я должен был стать как минимум не хуже всех. Когда в тебя никто не верит – это полный трындец.
«Из тебя ничего не получится!» Да в смысле? Нужно верить в себя, в окружающий мир: несмотря на его жёсткость и жестокость, он разнообразен и каждому из нас открывается особыми гранями.
Текст: Мария Шпакова
Фото: Мария Сивохина
Made on
Tilda