«МЕНЯ ЗАСТАВЛЯЛИ НАЗЫВАТЬ СЕБЯ ПОГАНОЙ НАРКОМАНКОЙ,
ХОТЯ НАРКОТИКОВ
Я В ЖИЗНИ НЕ УПОТРЕБЛЯЛА»
В частных реабилитационных центрах пациентов не считают за людей. Почему это связано со стереотипами и как туда не попасть – в материале Развилки
ПОМОГИТЕ
Tilda Publishing
ХИМИЧЕСКАЯ ЗАВИСИМОСТЬ: БОЛЕЗНЬ ИЛИ НЕТ?
п
Зависимый от ПАВ –
это больной человек,
которому нужна помощь
о
щ
ь

Медикаментозное лечение наркомании не способно помочь побороть болезнь. Сейчас наркология может только облегчить тяжёлое состояние пациента при абстинентном синдроме (ломке) и провести процедуру детоксикации («очистить» кровь зависимого от ПАВ). Психологическую зависимость и тягу к наркотикам так вылечить не получится. Хотя бы потому, что основное условие ремиссии (успешного отказа от наркотиков на продолжительный срок) – желание пациента перестать их употреблять. «Лечить» нужно его мировоззрение, а не тело.

Наибольшую эффективность показывает когнитивно-поведенческая психотерапия вместе с социальной реабилитацией. Пациент пошагово разбирает ситуации, при которых он употребляет наркотики, чтобы найти корни проблемы, а ещё проводит время в закрытом терапевтическом сообществе, где под присмотром врачей вместе с другими зависимыми борется с болезнью.

о
м

Наркомания – это неконтролируемое влечение к психоактивным веществам (ПАВ). Они вызывает физическую, психологическую и химическую зависимость. Последняя – самая страшная. Именно из-за неё наркозависимый теряет контроль над своими действиями.

После первых опытов употребления ПАВ человек вынужден постоянно увеличивать дозу, чтобы войти в состояние эйфории. Это происходит из-за развития толерантности у зависимого: степень реакции организма на ПАВ уменьшается. Поэтому позитивная привязанность, то есть приём наркотиков для подъёма настроения, скоро перетекает в негативную. Человек начинает употреблять, чтобы избавиться от плохого самочувствия и психологического дискомфорта.

После ухудшения общего состояния наступает период физической и личностной деградации. Любой перерыв в приёме наркотиков вызывает мучительные физические и душевные боли. Зависимый полностью выпадает из жизни и теряет социальные контакты.





Tilda Publishing
ПОЧЕМУ РЕАБИЛИТАЦИЯ В РОССИИ НЕ РАБОТАЕТ?
В нашей стране нет государственной программы реабилитации наркозависимых. По заявлению главного психиатра-нарколога Евгения Брюна, социальная реабилитация – не медицинская задача. МВД и Министерство труда России тоже не хотят брать на себя ответственность за реабилитацию больных и до сих пор спорят, чья это обязанность.

О лечении и возвращении больных в общество приходится заботиться частным реабилитационным центрам, которых в России чуть больше 3 000. Однако многим реабилитантам, которые прошли лечение в таких заведениях, не становится лучше. Наоборот, зависимые ещё сильнее травмируют свою психику и физическое здоровье.

Причина неэффективной реабилитации – в стереотипах. Химическую зависимость общество воспринимает не как болезнь, а как слабость воли и неумение противостоять деструктивным желаниям. Вместо помощи в выздоровлении зависимый часто сталкивается с созависимостью и насилием.














Получается, что зависимый
в России может получить
либо срок за нарушение законов, либо экстренную помощь при передозировке, находясь в состоянии
крайнего психоза
крайнего психоза
нарушение
законов,
консультант по зависимостям
Денис Злобин

НАШИ
ЭКСПЕРТЫ
Виталий Туминский
администратор группы #Rehab_Control (https://vk.com/czmpravda)
«У нас считается, что наркоман – это самый конченый человек на свете. Общество просто не хочет с ним связываться и все вопросы решает насилием»
Виталий Туминский
Созависимость – это состояние тяжёлой психологической зависимости от другого человека. Оно сопровождается болезненной потребностью контролировать его действия, а сам термин часто употребляется в отношении родственников зависимых людей. Для этого состояния характерны отрицание, манипуляция и компульсивные действия.




«Когда, например, мать и отец узнают о зависимости ребёнка, то сначала они её отрицают, а потом начинают бороться силой. Самое страшное – они ищут корни проблемы не внутри семьи, а вне, хотя делать нужно всё наоборот. Дело в том, что химическая зависимость имеет как генетическую, так и социальную природу. Первая связана с наследованием определённых генетических структур строения головного мозга. Ко второй как раз можно причислить отношения внутри семьи. Часто бывает так, что женщина, у которой отец был, допустим, алкоголиком, находит мужа, страдающего той же проблемой либо являющегося эмоционально-отстранённой личностью. Тогда ребёнок изначально растёт в семье с созависимостью, где мама – "спаситель", а папа – "жертва". В итоге он с детства усваивает механизмы манипуляции и ухода от ответственности за свои действия. Риск появления химической зависимости повышается»
Денис Злобин
Созависимые родственники, сталкиваясь с зависимостью члена семьи, не задумываются о желаниях и потребностях больного. Они считают, что ситуацию можно изменить насильственным путем: изоляцией от общества и принудительным лишением ПАВ. Так как один из симптомов созависимости – это ещё и стремление снять с себя ответственность, то чаще всего родственники обращаются за помощью в частные реабилитационные центры. Там обещают вылечить зависимость, заперев пациента в закрытой клинике против его воли. Конечно, это, во-первых, невозможно, а во-вторых, противоречит статьям 22 и 27 Конституции (права на личную неприкосновенность и свободу перемещений).
«Большинство центров не реабилитационные, а насильственые, и цель у них – не помощь, а получение денег. На Западе, чтобы открыть реабилитационный центр, нужно сначала нанять психологов с лицензиями, выкупить нежилое здание и выдержать серьёзные проверки. А у нас его может открыть любой, чем и пользуются нечестные люди»




Виталий Туминский
центров –
насильственные
99,7%
10
20

30
40
50
60
70
80
90
30
40
50
60
70
80
90
Впервые о насильственных центрах заговорили, когда в Екатеринбурге появился фонд «Город без наркотиков» («ГБН»). Активисты помогали полиции бороться против наркоторговли, а ещё организовывали реабилитационные центры для зависимых. Часть пациентов там удерживали насильно.
«В 2000-х, когда уральские бандитские группировки, которые отвечали за оборот наркотиков, рухнули, начался хаос. Люди валялись на улице, наркотики продавались за копейки. Милиции было всё равно, всем было всё равно. В ответ на это появилось организация, которая лечила от зависимости насильно и устраивала наркоторговцам самосуд. Социум пытался оздоровиться так, как мог. Потом фонд сам начал превращаться в организованную преступную группировку. Бывшие зависимые вливались в "ГБН" и даже начинали руководить отдельными подразделениями. И пускай они были чистыми от химии, но до трезвости в психологическом смысле им было далеко. Например, активисты разбомбили точку продажи наркотиков и нашли там гору героина. Часть на всякий случай оставили себе: что-то продали, что-то употребили сами. Это оказалось выгодно, ведь машину хорошую хочется, кушать хорошо хочется. Стали совершаться преступления, в том числе и заказные похищения людей, удержание их силой. Раньше так поступали с наркозависимыми, которым хотя бы хотели помочь, а тогда это превратилось в бизнес. Примерно с 2005 года люди стали говорить о преступной подноготной "ГБН", а к 2010 стали заводиться первые уголовные дела против фонда по статьям 126 и 127 УК РФ (похищение человека и незаконное лишение свободы)»
Денис Злобин
С тех пор по всей стране открылись тысячи насильственных центров. Появились даже целые сети, например, «Свободная страна».

Реабилитанты, которые попадают в такие центры, не то что не получают достаточной психологической и медицинской помощи, а ещё сильнее травмируются. Помимо физических увечий, одной из самых частых проблем, с которыми сталкиваются пациенты после насильственного центра, является выученная беспомощность. Это синдром, который развивается в результате постоянного психологического насилия.

В результате после выхода из такого центра у человека только два пути: либо снова начать употреблять, либо остаться в центре в качестве консультанта или волонтёра.

Консультанты и волонтёры – основной персонал в реабилитационных центрах. Это бывшие наркозависимые, которые остались в центре, чтобы делиться своим опытом и помогать реабилитировать других людей. Их истории помогают пациентам справиться с зависимостью. Однако такая практика полезна только в реабилитационных центрах. Не насильственных.




Центры, которые в теории должны помочь больному подготовится к возвращению в общество, где предстоит решать проблемы финансов и социализации,


его ещё сильнее
обессиливают
«"Консультанты", которые вышли из калечащих их центров, не могут адекватно помогать другим людям. Во-первых, они нетрезвы психологически, хоть и не употребляют наркотики. Постоянные манипуляции со стороны персонала превращают их в таких же манипуляторов и насильников. Во-вторых, у них нет достаточной базы, чтобы лечить и консультировать. В третьих, профессия консультанта опасна в начале выздоровления. Она отвлекает выздоравливающего от процесса социализации и психологической адаптации, лишая его критического взгляда на свою болезнь. Попытки лечить других только вредят личному выздоровлению»
Денис Злобин
Ещё на этапе прохождения реабилитации некоторых пациентов начинают готовить к работе: заставляют доносить на остальных зависимых, используют в мотивационных диалогах и интервенциях. То есть выбирают пациента-бунтовщика и трёх послушных, а потом заставляют их кричать на него. Так они ломают психику и лояльным пациентам, и бунтарям.

Из тех, кто решил остаться консультантом, делают практически бесплатную рабочую силу. Учат их разговаривать с родителями пациентов, критическое мышление которых отключено. Объясняют, как воздействовать и на какие болевые точки давить. Немного поработав, многие псевдоконсультанты открывают свои насильственные центры. Такая практика настолько распространена, что даже получила своё сленговое название – «открытие ребки».

Условно все реабилитационные и насильственные центры можно разделить на три группы: трудовые (дома трудолюбия), религиозные (сектантские) и светские.





Терапия
Пациентов фактически берут в рабство и заставляют работать за кров и еду. Вызывая по объявлению трезвых грузчиков, очень легко поспособствовать мошенникам – грузить приедут реабилитанты, которых обманули и используют ради наживы. Покинуть центр, когда захочется, нельзя.
Не терапия
Дома трудолюбия
Помогают с трудоустройством. Выдают спецодежду, проводят для пациентов инструктажи по технике безопасности. По окончании курса реабилитанты получают корочки государственного образца и специальность. Часть заработанных денег откладывается до конца реабилитации, чтобы у пациента были деньги. Покинуть центр, когда захочется, можно.
Сектанские центры
Называют себя протестантами или «людьми веры евангельской». Появляются, когда пастор, работающий консультантом, из одного центра набирает большую паству, которой решает не делится с другими консультантами. Уходит и создаёт свою секту. Людей из сектантского центра называют «харизматами». Под центр снимают коттедж и требуют денег за проживание. Человек не может уйти оттуда добровольно.
Пришедшие из Испании центры. Арендуют под свои нужды пионерские лагеря, где собирают от 300 человек. Там хорошие условия, нет насилия над пациентами, никто не обращает в веру насильно. Человек может уйти оттуда добровольно.




Сектанские центры
Со светским клиниками дело обстоит немного сложнее. Зачастую у них есть парадный центр, куда приезжают все проверки. Там люди улыбаются и показывают, как всё хорошо. А за кулисами над пациентами издеваются





Дома трудолюбия
Дома трудолюбия
Терапия
Не терапия
Дома трудолюбия

«К ногам реабилитантов в насильственных центрах привязывают деревянные доски и отправляют ходить по дому, обливают холодной водой. Иногда заставляют драться друг с другом, как в бойцовском клубе. Не дерёшься – получаешь пулю из газового или пневматического пистолета»

Виталий Туминский
Многие реабилитационные центры получают поддержку от медийных лиц, однако это не означает, что они не насильственные. Так, например, «Национальный антинаркотический союз» связан с сетью центров, о пытках в которых писала «Медуза», а его открыто поддерживал Сергей Лавров. Ему продемонстрировали парадный центр, но не показали, как обстоят дела в остальных. Так что наличие на сайте сети фотографий знаменитостей или политических деятелей не является гарантом того, что это реабилитационный, а не насильственный центр.




Денис Злобин утверждает,
что многие люди поддерживают насильственные центры, даже зная об их преступной деятельности,
из-за созависимости, а точнее,
из-за желания скрыть проблему
«Для общества нормально желать, чтобы какой-то проблемы не было на виду. Если, например, есть плохо пахнущие бездомные на улице с грустными глазами, то, исходя из психологии человека, первая реакция у большинства людей будет: "Не хочу это видеть, пусть это кто-нибудь уберёт". Точно так же и с зависимыми людьми. Это аверсивный, то есть отрицающий, подход»
Денис Злобин
ИСТОРИЯ 1

Я находился в реабилитационном центре (не буду говорить в каком) по собственной воле. Были серьёзные проблемы с наркотиками и не только: если ты зависим, то у тебя будут и головные боли с законом. Я лежал в больнице, в том числе чтобы скрываться от властей. Руководство центров держит людей насильно, чтобы больше заработать. Это бизнес, который ломает судьбы. Мотиваторы-консультанты – люди, работающие в этой системе, – приходят к больному, скручивают его, обкалывают снотворными и везут в больницу. Со мной было так же. Сам центр, куда меня увезли, был в покосившемся коттедже, фундамент которого хорошо подмыло. Мы с соседями по палате даже шутили на эту тему. Мол, сейчас всё развалится. Пытки были сначала физические, потом психологические. Вставляли в рот керхер, трубку для мытья автомобиля, и через него лили воду. Человек захлёбывался, а когда консультанты понимали, что он сейчас умрёт, – прекращали. Но я помню, что был случай, когда персонал перестарался и кто-то всё-таки умер. Тогда один врач не выдержал, позвонил в полицию, и центр закрыли на время. Но дать гарантии, что он не откроется снова под другим названием не может никто. Постоянные издёвки не давали мне покоя: то начинали бить, то всячески унижали. Это были настоящие психологические атаки, из-за которых у меня началась депрессия. Я ходил и думал, на каком суку повеситься.

По моему мнению, проблема заключается в неквалифицированном и неадекватном персонале – у них у всех там купленные лицензии. В лучшем случае на 30−40 человек приходятся два консультанта, но даже они не профессионалы. Узнал это в ходе проверок, которые проводились в нашем центре. Правда, это не мешает им чувствовать себя хозяевами, великими психологами, а своих пациентов считать рабами и подопытными. У персонала каша и маргарин в голове. Они сами бывшие наркоманы, которые прошли реабилитацию, и понимают, что, стоит им уйти из центра, как к ним вернётся зависимость.

Никита
ИСТОРИЯ 2

Когда у меня случилась передозировка, стало ясно, что нужно ложиться в реабилитационный центр. Попав туда, я быстро понял: это место – настоящий ад. Если у пациентов появлялись жалобы, их вызывали на информационную беседу и начинали бить. Над всеми так издевались, включая и меня. Ещё персонал постоянно оскорблял нас. Это было нормой. Конечно, были и адекватные люди, но очень мало. У меня в клинике был знакомый парень, который больше не мог выносить издевательств. Он побежал на кухню, чтобы ударить себя ножом в живот. Его сумели спасти. Отвезли на скорой в больницу, из которой он не вернулся. Помню, как мама хотела забрать меня из клиники. Врачи стали уговаривать остаться, обещали даже найти и привезти мне наркотики. Но я отказался и смог после года и трёх месяцев выбраться из центра. А из-за постоянных стрессов и унижений похудел на 80 килограммов.

Станислав
ИСТОРИЯ 3



Изначально «реабилитационный центр» располагался в двухэтажном особняке, выходить из которого было нельзя. Вход охраняли бывшие пациенты – «выздоровленцы», или, как они себя называют сами, «консультанты». Потом дирекция центра решила, что нам нужно переехать. Наверное, потому что на момент моего поступления в центре уже находилось 63 человека, на кухне без какой-либо защиты работали больные СПИДом и ВИЧ-инфекциями, а спали все кто где. Я, например, на полу около туалета. Переехали мы в бывшую инфекционную больницу (об этом всём я узнала гораздо позже, туда меня везли с завязанными глазами) и ещё долго её всю отмывали. Атмосфера была, как в дурдоме: синие стены, палаты, палаты, палаты.

С первого дня надо мной издевались. Я постоянно говорила, что никогда не пробовала наркотики, что меня нужно отпустить домой, но меня никто не слушал. Когда привезли в Товарково, мне сунули документы, подписывать которые я отказалась. Тогда меня облили холодной водой и стали бить по щекам. Так продолжалось десять часов. «Консультант», который заставлял меня подписывать, потом признался, что сам не мог уйти домой, пока я не подпишу согласие и остальные бумажки.

Я отказалась есть. Тогда четверо здоровых мужчин стали держать меня и пихать в рот кашу. Потом меня бросали в подвал, приковывали к батарее и дальше всё зависело от «консультанта»: кто бил, кто холодной водой обливал, кто орал просто.

Издевались не только надо мной. Всех, кто не хотел жить по местным законам, связывали скотчем и били. Иногда вдвоём, иногда вчетвером. Потом «консультанты» говорили, что человек «упал», а психолог Ольга Шуравенко вообще отмахивалась, утверждая, что такая «терапия» – часть лечения и воздействия на наркоманов. Ещё часто выливали на пол по два-три ведра воды с пеной и заставляли убирать их маленькой тряпочкой (400 квадратных метров!), «чтобы жизнь малиной не казалась». Меня, кстати, часто попрекали тем, что я «приехала на курорт», и «курорт» устраивали. Душ и шампунь приходилось вымаливать на коленях.

Татьяна
«С первого дня надо
мной издевались
я постоянно говорила,
что никогда не пробовала наркотики, что меня нужно отпустить домой, но меня
никто не слушал»
«Всех, кто не хотел жить
по местным законам, связывали скотчем и били. Иногда вдвоём, иногда вчетвером»
«Главное и основное "ноу-хау" – это желание пациента вылечиться, а попытки "лечить" без желания пациента – просто способ выкачивания денег, который не только не поможет, но ещё и искалечит»
Конечно, это никакое не лечение – это гибель людская. Медициной там и не пахло. Практически весь персонал, который там есть, состоит из бывших наркоманов, которые никакой медицинской специальности не имеют. Ещё в Тарусе у одной девочки отошли воды. Она начала рожать. Когда я попросила «консультантов» помочь, они сказали, что, раз она наркоманка, то пусть и рожает, как наркоманка, – под забором. Что с ней было дальше, я не знаю, меня «выкупили».

В центре меня продержали десять месяцев. И держали бы больше: я сама слышала, как Кирилл объяснял «консультанту», что нужно не лечить пациентов, а держать их как можно дольше – «это всё-таки бизнес», но выручил отец. Он давно что-то подозревал и в итоге решил меня забрать. Когда он приехал в центр без предупреждения, его попытались остановить: врали, что ко мне сейчас нельзя, что у меня только-только наметилась положительная динамика, но он всё-таки прорвался через «консультантов» и увёз меня домой.

В результате «лечения» моя семья потратила больше 400 тысяч только на оплату услуг реабилитационного центра. А сколько денег на мои нужды, которые отец отправлял каждый месяц, осталось на карте Кирилла, сосчитать сложно.

После «лечения» мне потребовалась профессиональная помощь – я обращалась к психотерапевту. Отношения с родителями у меня сильно испортились, я полтора года с ними не разговаривала. Сейчас отношения сложные, но всё стало более или менее хорошо.

Когда немного оправилась, сразу написала заявления во все прокуратуры, куда могла. В итоге Кириллу грозит срок. Он и его «консультанты» с адвокатами постоянно звонят моим родителям. Говорят, что я наркоманка и что они согласны забрать меня лечиться бесплатно, – так они хотят заткнуть мне рот. Иногда они приезжают к моему дому и спрашивают соседей, как меня найти. Как-то раз мне даже позвонил Кирилл и предложил денег, чтобы я замолчала. Сказал, что всё осознал и понял. Я, конечно, ничего не взяла – никогда не забуду, как он рассказывал, что я наркоманка и стояла на трассе за соль. Я сменила уже два города, две школы у ребёнка, меня не берут на работу: центр нарушил условия анонимности, и я никуда не могу устроится. Они выложили мои фотографии в сеть, хотя родители доплачивали за то, чтобы всё оставалось в тайне. Это дело я не оставлю – они мне жизнь сломали.

Реабилитационные ненасильственные центры – это чаще всего некоммерческие структуры, которые еле-еле сводят концы с концами. У них на сайтах нет липовой статистики выздоровления, а реабилитант волен уйти из центра, когда ему того захочется. К сожалению, сейчас они не получают поддержки от государства, ведь оно требует «ноу-хау», которого просто нет.
Когда мне было 32 года, меня увезли в реабилитационный центр в Калуге. Туда я попала с нервным срывом. Мне тяжело было переживать развод, а родители, видя, что я психую, стали искать причину в интернете. Наткнулись на сайт какого-то реабилитационного центра, связались с психологом Ольгой Шуравенко. Она их выслушала, сказала, что у меня все признаки употребления солей налицо и меня срочно нужно лечить. А я наркотиков в жизни не пробовала.

Родители предложили мне поехать на море, восстановить психику. Я согласилась, они повезли меня в центр. Пообещали, что через три дня заберут, если мне не понравится. Говорили, что будут море, пляж, бассейн. Естественно, всего этого я так и не увидела.

Сначала меня поселили в Тарусе в Калужской области. Там располагался центр «Ассоциации свободных реабилитационных центров». Когда я поняла, куда попала, сразу сказала, что наркотиков никогда не употребляла, отдых мне не нужен, а я хочу домой. Мне пообещали, что завтра приедут родители (мол, расстояние-то большое), а потом укололи то ли аменазином, то ли галоперидолом. Проснулась я уже в другом месте (через полгода узнала, что это посёлок Товарково в Калужской области). Оказалось, что, пока я спала, под предлогом «у меня все выздоравливают» меня «выкупил» генеральный директор фонда «Свободная страна» Кирилл Поляков.




Страшнее всего было то, что меня заставляли называть всё моё окружение семьёй, а себя – «поганой наркоманкой». Если я не подчинялась, меня запирали в подвале. Ещё у них был такой метод «терапии»: каждый час, независимо от того, едим мы или спим, я должна была вставать и говорить: «Я здесь и сейчас, и я выздоравливаю». Когда я отказалась это делать и в очередной раз попыталась поговорить с Кириллом Поляковым, он сказал мне: «Ты, собака, здесь сгниёшь». Сказал он это с такой ухмылкой, что стало понятно – я действительно могу здесь умереть.

Выхода у меня никакого не было. Я не могла сбежать – у меня не было сил. Пока мы ели гороховую кашу и картофельные очистки, «консультанты» объедались карбонарой и другими деликатесами: у них банально было больше энергии. Плюс, страшно бежать, зная, что если тебя поймают, то будут бить. Причём три здоровых мужика 100 килограммов каждый. Попросить родителей меня забрать тоже не получалось. Когда заметили, что я пытаюсь передать гостям центра записки с просьбой связаться с моими родственниками, меня во время посещения центра посторонними людьми стали обкалывать нейролептиками и запирать в комнате. Сказать лично я тоже не могла: когда мы с мамой говорили по телефону, рядом со мной сидели двое амбалов, так что я, сглатывая слёзы, врала, что всё хорошо. Лично же нам увидеться не давали: папу убеждали, что сейчас со мной видеться нельзя, иначе будет срыв, а мне лгали, что никто ко мне не приезжает, потому что я никому не нужна.
Текст: Никита Фуга, Руслан Секаев
Иллюстрации: Виктория Павлова
Вёрстка: Анастасия Воробьёва

Made on
Tilda